Военное кладбище — хреновое место для прогулок, когда есть шанс, что часть этих парней лежит здесь из-за тебя. На каждой плите — не только имя, но и голографический чип. Поднеси ладонь — и вот тебе цифровая открытка с того света: солдат машет рукой, прижимает к губам детскую макушку, смеётся над похабной хохмой, не зная, что через три месяца его челюсть размелёт осколком. Две даты, а между ними утрамбовано всё: первый минет за школьным стадионом, дурацкая непереносимость лактозы, высота, от которой сводило живот, а потом раз, и всё.

Здесь лежат враги? Нет. Здесь лежат такие же дураки, каким он сам когда-то был. Мальчишки, которые наглотались пропаганды раньше, чем научились бриться без порезов. Он мог быть одним из них. Если бы пилот чуть медленнее среагировал, если бы зенитка чуть точнее прицелилась. Грань между живым и мёртвым — толщина сигаретной бумаги, взмах крыла, тупое везение.

Правда на Арлингтоне — смерть уже в парадной форме. Вычищенная от дерьма, выглаженная, приемлемая для семейного просмотра. Гроб задрапирован флагом — звёздно-полосатое одеяло для вечного сна. Винтовки вскидываются синхронно — семь залпов в небо, будто пытаются пробить дыру в облаках и выпустить душу наружу. Ты думал, вернёшься героем, бабы повиснут на шее, в ноги кинут цветы — не те, что на могилу, конечно. Но так даже лучше, нет? Горн эмулирует Taps, колыбельную Баттерфилда — двадцать четыре ноты, которые звучат как извинение государства. Земля принимает своё. Или не всегда земля. После пятидесятых здесь появились кенотафы для тех, чьи кишки никак не собрать. Плита есть, но под ней — только урна с личными вещами: хром, собачий жетон, чип с перепиской. Поднеси ладонь, и далее по списку…

Некрополь уходит вниз по склону, как будто земля сама наклоняется под тяжестью памяти. Холт идёт, полагаясь на переферийное зрение и опыт ночных маршей, Зои рядом — сканирует сеть, ищет след связного. Кстати, что ты намерен делать с ней делать? Вопрос вроде простой, но вот ответ на него — нет.

— Вчера я бы сказал, что вздёрну её на корпоративной дыбе. Чёрные списки. Конец репутации. Всё как всегда. Но сейчас думаю: может, сторгую за эту суку чью-то жизнь. Одну. Может, две, как повезёт, — он ловит взгляд девчонки — осмысленный, вернувшийся из дигитальной бездны. И вдруг — подмигивает. Жест из арсенала старого Холта, политика, который умел продавать уверенность даже когда торговать было нечем. Мол, не дрейфь, всё схвачено, план есть.

Самонадеянно — с учётом, что по городу уже идёт цифровой чёс. Каждая камера шлёт данные напрямую в аналитический блок «Дозора». Алгоритмы распознавания лиц работают в режиме овертайма — ищут Холта, его тень, его отражение в чужих зрачках. Вот больница на Чамплейн-стрит, где петрохемовца видели последний раз, а дальше круги в стоячей воде: первый километр, пять, десять. Приоритет — транспорт экстра-класса. Модели «Рэйфилд», «Мидзутани», «Шевиллон»... Авто для тех, кто не привык прятаться.

Хотя говорить ведь могут не только данные, но их отсутствие. Агенты прощупывают саму ткань киберпространства — ищут места, где матрица истончилась, порвалась, срослась заново. Уже по другим швам. Вот он, след: тачка свернула в мемориальную зону, и дальше должна была пройти перекрёсток у моста через двенадцать минут. Камера там мигнула и замолчала. Сорок секунд слепоты. Совпадение? «Дозор» не верит в совпадения. Кто-то глушит наблюдение. Кто-то умеет глушить.

В игре раннер? Система перелопачивает вероятности. Если у Холта есть напарник, значит радиус слепоты — пятьсот метров. Значит можно нащупать его по мёртвым зонам. Тактический ИИ соединяет точки сбоев. Накладывает на карту слой всех зависших или выдавших ошибки устройств. Тени складываются в рисунок. Рисунок указывает направление. Направление ведёт на военное кладбище. На Арлингтон.